Неточные совпадения
Самгин видел, как отскакивали куски льда, обнажая остов баррикады, как двое пожарных, отломив спинку дивана, начали вырывать из нее мочальную набивку, бросая комки ее третьему, а он, стоя на коленях, зажигал спички о рукав куртки; спички гасли, но вот одна из них расцвела, пожарный
сунул ее
в мочало, и быстро, кудряво побежали во все стороны хитренькие огоньки, исчезли и вдруг собрались
в красный султан; тогда один пожарный поднял над
огнем бочку, вытряхнул из нее солому, щепки; густо заклубился серый дым, — пожарный поставил
в него бочку, дым стал более густ, и затем из бочки взметнулось густо-красное пламя.
— Макаров — ругает ее. Ушел, маньяк. Я ей орхидеи послал, — бормотал он, смяв папиросу с
огнем в руке, ожег ладонь, посмотрел на нее,
сунул в карман и снова предложил...
запел он и,
сунув палку под мышку, потряс свободной рукой ствол молодой сосны. — Костерчик разведи, только — чтобы
огонь не убежал. Погорит сушняк — пепел будет, дунет ветер — нету пеплу! Все — дух. Везде. Ходи
в духе…
Банкомет,
сунув карты и деньги
в карман и убавив
огонь в лампе, встал.
В старину пожарных, кроме борьбы с
огнем,
совали всюду, начиная от вытаскивания задохшихся рабочих из глубоких колодцев или отравленных газом подвалов до исправления обязанностей санитаров. И все это без всяких предохранительных средств!
Лошадей приводили, я с внутренним удовольствием слушал их жеванье и фырканье на дворе и принимал большое участие
в суете кучеров,
в спорах людей о том, где кто сядет, где кто положит свои пожитки;
в людской
огонь горел до самого утра, и все укладывались, таскали с места на место мешки и мешочки и одевались по-дорожному (ехать всего было около восьмидесяти верст!).
Накинув на голову тяжелый полушубок,
сунув ноги
в чьи-то сапоги, я выволокся
в сени, на крыльцо и обомлел, ослепленный яркой игрою
огня, оглушенный криками деда, Григория, дяди, треском пожара, испуганный поведением бабушки: накинув на голову пустой мешок, обернувшись попоной, она бежала прямо
в огонь и сунулась
в него, вскрикивая...
Было еще темно, когда я почувствовал, что меня кто-то трясет за плечо. Я проснулся.
В юрте ярко горел
огонь. Удэгейцы уже приготовились; задержка была только за мной. Я быстро оделся,
сунул два сухаря
в карман и вышел на берег реки.
И вдруг нечаянно, негаданно явился он… Как
огнем охватило Манефу, когда, взглянув на паломника, она признала
в нем дорогого когда-то ей человека… Она, закаленная
в долгой борьбе со страстями, она, победившая
в себе ветхого человека со всеми влеченьями к миру, чувственности,
суете, она, умертвившая
в себе сердце и сладкие его обольщения, едва могла сдержать себя при виде Стуколова, едва не выдала людям давнюю, никому не ведомую тайну.
Наступило молчание. Кирюха затрещал сухой травой, смял ее
в ком и
сунул под котел.
Огонь ярче вспыхнул; Степку обдало черным дымом, и
в потемках по дороге около возов пробежала тень от креста.
Бьет час; слышится сигнальный свист; поезд близко. Станция приходит
в движение: поднимается шум, беготня,
суета.
В моих ушах, словно перекрестный
огонь, раздаются всевозможные приветствия и поощрения. Дурак! разиня! простофиля! фалалей! Наконец, я добираюсь до вагона 2-го класса и бросаюсь на первую порожнюю скамью,
в надежде уснуть.
Гудок заревел, как всегда, требовательно и властно. Мать, не уснувшая ночью ни на минуту, вскочила с постели,
сунула огня в самовар, приготовленный с вечера, хотела, как всегда, постучать
в дверь к сыну и Андрею, но, подумав, махнула рукой и села под окно, приложив руку к лицу так, точно у нее болели зубы.
Висленев решительно не мог отвязаться от этого дурака, который его тормошил,
совал ему
в руки свайку и наконец затеял открытую борьбу, которая невесть чем бы кончилась, если бы на помощь Жозефу не подоспели мужики, шедшие делать последние приготовления для добывания живого
огня. Они отвели дурака и за то узнали от Жозефа, что вряд ли им удастся их дело и там, где они теперь расположились, потому что Михаил Андреевич послал ночью
в город просить начальство, чтоб их прогнали из Аленнина Верха.
— Ты вот что, — советовал Маякин, — ты
сунь его с головой
в какое-нибудь горячее дело! Право! Золото
огнем пробуют… Увидим, какие
в нем склонности, ежели пустим его на свободу… Ты отправь его, на Каму-то, одного!
Был десятый час утра. Дул холодный, сырой ветер, тающий снег с шорохом падал на землю. Приемный покой N-ской больницы был битком набит больными. Мокрые и иззябшие, они сидели на скамейках, стояли у стен;
в большом камине пылал
огонь, но было холодно от постоянно отворявшихся дверей. Служители
в белых халатах подходили к вновь прибывшим больным и
совали им под мышки градусники.
«И платье, — говорят, — и обувь, и пищу дам, и хозяйство устрою, и по три рубля денег
в месяц на табак будешь получать, — только осторожней кури и трубку куда попало с
огнем не
суй, а то деревню сожжешь».
— Рубли-то взаправду фальшивые… — проговорил он, глядя на Аксинью и точно недоумевая. — Это те… Анисим тогда привез, его подарок. Ты, дочка, возьми, — зашептал он и
сунул ей
в руки сверток, — возьми, брось
в колодец… Ну их! И гляди, чтоб разговору не было. Чего бы не вышло… Убирай самовар, туши
огонь…
Евсей насторожился, ожидая поучения. Но кузнец снова
сунул железо
в огонь, вытер слёзы на щеках и, глядя
в горн, забыл о племяннике. Пришёл мужик, принёс лопнувшую шину. Евсей спустился
в овраг, сел там
в кустах и просидел до заката солнца, ожидая, не останется ли дядя один
в кузнице. Этого не случилось.
Коновалов
сунул в него чайник и, обняв колени, задумчиво стал смотреть
в огонь.
Вот он глубоко обмакнул перо
в чернила, потом зачерпнул им, как ложечкой, жидкого стеарина около фитиля и
сует эту смесь
в огонь.
Отец лежал спокойно, сложив руки на груди, коротко и отрывисто вздыхая,
в чёрные пальцы ему тоже
сунули зажжённую свечу, она торчала криво, поднималась, опускалась, точно вырываясь из рук, воск с неё капал на открытую грудь, трепет
огня отражался
в блестящем конце носа старика и
в широко открытых, уснувших глазах.
Представьте вы себе такую картину. Хмурое петербургское утро глядит
в эти тусклые окна. Около печки старуха поит детей чаем. Только старший внук Вася пьет из стакана, а остальным чай наливается прямо
в блюдечки. Перед печкой сидит на корточках Егорыч и
сует железку
в огонь. От вчерашнего пьянства у него тяжела голова и мутны глаза; он крякает, дрожит и кашляет.
Твоим
огнем душа палима
Отвергла прах земных
сует,
И внемлет арфе серафима
В священном ужасе поэт.